?

Log in

No account? Create an account
[sticky post]Памяти Полюсука посвящается
poljusuk_yulij
Лена Стоцкая

Сегодня 17 июня 2013 года ему исполнилось бы 80 лет.
Юлька, Юлик, Полюсук, Юлий Андреевич Полюсук… Это все его имена в нашей семье. Правда, Юлий Андреевич Полюсук - не использовалось.
Почему-то мне (и не только мне) важно к его дню рождения вспомнить его и поделиться с теми, кому это интересно, кем он был в нашей жизни.
Он появился в моей жизни в самом начале шестидесятых, когда мы с Эдиком первый раз пришли на его день рождения. Там же я в первый раз увидела Диму Янкова с Наташей, Алика Вольпина и Вику.
Конечно, я видела его на мехмате и раньше, слишком заметной фигурой он там был. Но это было где-то очень далеко от меня. Эдик-то сблизился с ним еще на мехмате, после истории с лит-бюллетенем, в редколлегию которого они оба входили. Эдику пришлось взять академку и уехать на год в Ереван, чтобы не отчислили совсем из Университета.
Постепенно он становился нам все ближе и значительней. Не то, чтобы мы очень много проводили времени вместе. Хотя сначала Эдик работал с ним в ВИНИТИ, а потом я пришла к нему в отдел. Народ там был очень неординарный, практически не было членов партии. Как-то ему удавалось принимать на работу тех, кого в те времена никуда не брали. Так попал в ВИНИТИ Алик Вольпин, который проработал там до своего отъезда в Германию. Очень многие эмигрировали из его отдела в разные заграницы: Беня Лурье, Володя Шмаин, Гарик Степанец (это уже из ГПНТБ). Я до недавнего времени думала, что в отделе Полюсука работали Фрид, Фридман и Фридмансон, но Фридмансон уволился до моего появления там. Оказывается, Фридмансона придумала я сама. В общем обстановка в во всех отделах, которыми он руководил, была очень творческая. Про это написано другими.
А я вспоминаю его дары.
Первый дар – мой любимый «Винни Пух», с которым выросли мои дети и внуки и правнуки тоже уже начинают знакомиться. Конечно, мы бы с ним познакомились и без Юльки, но он подарил нам книжку, как только она вышла в 1960 году. Мы ставили кукольный спектакль по ней, когда знаменитого советского мультика еще не было. Она живет у нас до сих пор. Пару дней назад я ее начала читать ее своей старшей трехлетней правнучке.
Другая до сих пор нежно любимая и неоднократно перечитанная книжка – Лоуренс Стерн «Жизнь и мнения Тристрама Шенди, эсквайра». Каждый раз, когда я ее вспоминаю, у меня все внутри дрожит от улыбки – настоящий английский юмор, когда вроде бы ничего и не сказано, но понятно, что не сказано со всеми смыслами несказанного. Оказывается, ее любил Пушкин.
На могу сказать, что все Юлькины увлечения, музыкальные и литературные, стали и моими, но расширили круг моих интересов. Швейк, Салтыков-Щедрин с нескончаемым артистическим цитированием по любому поводу и без повода. Не увлеклась, но перечитала.
Музыка. В то время, когда никаких Шенбергов, Бергов, Мессианов практически было невозможно встретить в наших концертных залах, а записей тем более не было, он устраивал в своей небольшой комнатке коммунальной квартиры на Белорусской музыкальные вечера с их записями и многими другими. И очень увлеченно комментировал исполнение. Поскольку мы тоже были слегка помешаны на музыке, мы даже заказали себе кое-что из услышанного в обмен на марки, посылаемые Эдиком контрабандой своим зарубежным корреспондентам. Но через некоторое время все-таки вернулись в своим любимым Моцарту, Баху, Гайдну, Генделю, Вивальди, Альбинони и т.д. (Кстати, сегодня ночью Фрид прислал мне Адажио Альбинони с комментариями.)
Не нашло у меня отклика и его увлечение Караяном, которого я просто откровенно не любила. Правда, незадолго до смерти в одном из длинных телефонных разговоров, которых у нас тогда было довольно много и на совершенно разные темы, он признал мою правоту. В остальном наши мнения по поводу исполнителей были довольно близки, равно как и вообще музыкальные вкусы.
Еще помню его длиннющую вдохновенную тираду на каком-то из дней рождения Эдика по поводу того, как интернет перевернет весь мир. Интернет тогда только-только начинался. На своей последней работе он начал делать поисковую систему по интернету, когда Яндекс никому и не снился.
Его чувство юмора и артистизм были впечатляющими. Но самое важное для меня – он был надежным другом. Причем относился к своим друзьям с какой-то особой нежностью. Дима Янков назывался с трепетом Димушка. Когда Алика Вольпина забрали в психушку (это был как раз день рождения Эдика), он все равно пришел на день рождения, но в состоянии совершенного потрясения. Поскольку за Эдиком довольно долгое время после окончания Университета следили соответствующие органы, а многих из наших друзей сажали, то мы решили, что если с нами что-то подобное случится, то мы поручим наших детей Юльке, если он уцелеет.

P.S. Забыла написать про недостатки. Главный – не любил дураков и всяко им это демонстрировал.

От Кати Стоцкой, моей дочери:

От себя могу добавить его прогнозы 1985 года о том, что с появлением PC рассыплется вся советская система. А еще Полюсук был щеголем и несмотря на запомнившуюся мне полноту выглядел всегда очень изысканно (немного напоминая императорского пингвина).
Очень смешно перевоспитывал мамину двоюродную сестру, приводя ей факты, которые были за пределами ее мира. Его тирады всегда сопровождались хитрой улыбкой. Он смешно надувался, как будто факты и доказательства, рвущиеся на волю, ему приходится сдерживать. Его рассказы всегда имели драматическую завязку и интригу. Ему было очень вкусно заниматься ликвидацией политической, технической, литературной, музыкальной и прочей безграмотности окружающих. Правда в глаза бросалось чувство его превосходства над большинством собеседников, хотя некоторых он все же ценил и признавал равными по интеллекту.
Когда я ходила на посиделки в ВИНИТИ, было очевидно, что он любимый и уважаемый начальник, хотя над ним кое-кто подтрунивал. Да и вся обстановка в отделе была очень жизнерадостной и дружелюбной. Думаю, что в этом была его заслуга. Он создал маленький заповедник из талантливых людей в основном евреев и им сочувствующих.
Внимание! Фрид попал в Предыдущие. Читайте там!

Т.А. Борщевская о Юлике. Часть 1
poljusuk_yulij
ЮЛИК

Говорят, что с тем, с кем хочешь связать свою жизнь, надо съесть пуд соли, сходить в разведку и т.п.  Но мне думается, в жизни чаще бывает иначе: первый взгляд – как удар молнии, определяет все раз и навсегда.. Первый взгляд, первое впечатление вообще в жизни бывают самыми верными.
Первый раз я увидела Юлика, когда мне было 11 лет, ему – 13.
      Юлик с матерью и сестрой жил в коммунальной квартире, в которой жил мой дедушка, я его очень любила, и моя неродная бабушка, с ней я много лет дружила.
После войны я ежегодно бывала в Москве (проездом в Ригу), и мы с мамой останавливались у дедушки.
Тот первый стук в дверь, интеллигентный и энергичный ( он всегда оставался таким)  я запомнила на всю жизнь. Вошел красивый мальчик невысокого роста и заговорил. Его вид, манеры, речь – все это чрезвычайно отличалось от того, что я видела в своем окружении. Я жила в небольшом украинском городе, в Донбассе, училась в хорошей школе, у нас были неплохие мальчишки (обучение было смешанное), но это было другое – это была какая-то врожденная интеллигентность. Когда после летних каникул я вернулась домой, то сказала своей подруге: «У меня в Москве есть идеал». Он оставался моим идеалом долгие годы. Ежегодно появляясь на несколько дней в Москве, я мельком с ним встречалась. От дедушки и бабушки я знала, что он отличник (я тоже была отличницей) , что на всех олимпиадах он  берет первые места, что он очень начитан и умен. Он прекрасно играл в шахматы. Однажды, еще в школе, когда он был в 9-ом классе, Михаил Ботвинник, бывший тогда чемпионом мира по шахматам, давал для старшеклассников сеанс одновременной игры на многих досках. Юлик  был последним, с кем он никак не мог справиться. Партия окончилась вничью, Ботвинник был раздосадован. Вспоминая об этом, Юлик сказал мне: «Мне было неприятно и обидно за него, Он должен был похвалить мальчишку, а он хмуро пожал мне руку и ушел».
Юлик был отнюдь не богатырского телосложения, невысокого среднего роста, но он играл в баскетбольной юношеской команде «Динамо». Он был диспетчером: как никто он умел видеть поле. В университете он был в команде байдарочников – первопроходцев: они прокладывали маршруты. Он ушел из команды после того, как на одном из их маршрутов погибли ребята. Он чрезвычайно метко стрелял. На военных сборах это отметили командиры, и, чтобы не попасть в их сети, он стал стрелять в молоко.
      Я окончила школу и приехала учиться в Москву. Юлик уже не был моим идеалом – он стал моей любовью. Я влюблялась часто. Как правило, это была любовь-восхищение: я влюблялась в актеров, преподавателей, профессоров, врачей (я училась в медицинском институте) – это были мужчины и женщины, пожилые и молодые. Но это ничего не меняло – идеал был несокрушим. Во мне легко уживались влюбчивость, восторг и крутое, мучительное однолюбство.
      Я помню, когда я впервые влюбилась в студента нашей группы (к счастью, это продолжалось очень недолго: у него был протез, он прихрамывал, но очень неплохо танцевал – ну, совсем Мересьев), я несколько вечеров провела в черной тоске, презирая себя за предательство.
      Теперь мы часто виделись с Юликом. Я или жила у дедушки или часто у него бывала. Наши семьи дружили, и почти каждый вечер мы собирались за чаем с сушками за большим столом под старинным оранжевым абажуром.  Говорили о новых интересных публикациях в журналах, о событиях в театрах, в стране, в мире, в университете (и Юлик, и Лена, его сестра, учились в МГУ, а А.П. –их мама там работала). Времена были очень непростые: я приехала в 1953 году, сразу после смерти Сталина. – Борьба за власть, 20-й Съезд, «оттепель». Юлик всегда обо всем говорил красиво, умно, ярко. В университете были волнения. Юлика и его друга исключали из университета. Я надеюсь, об этом напишут те, кто это все знает лучше меня. Юлик всегда был для меня источником, из которого я пила живительную духовную влагу: говорил ли он о политике, литературе или поэзии.
      Несмотря на то, что все были воспитаны эпохой сталинского террора и все знали, что «у стен есть глаза и уши», скользких тем в этих разговорах избежать было невозможно. Сексотку нашей квартиры мы все знали. Это была Фроловна – уборщица, потом разносчица медицинских карт в нашей поликлинике. Темная сварливая тетка. Что она могла понять в наших разговорах, представить сложно, но она исправно подслушивала. А у сестры Юлика Лены был очень острый слух, и, несмотря на то, что Фроловна ходила в мягких бесшумных тапках, Лена, как правило, слышала, когда та подходила к двери,  внезапно вскакивала из-за стола и рывком открывала дверь в коридор. Так она наставила Фроловне несколько шишек. Фроловна молча ретировалась. Может быть, поэтому ее и убрали. Сексотом стала другая наша соседка – продавщица.  С этой продавщицей связана тоже интересная история. Она была умнее Фроловны и обычно подслушивала с щеткою в руках, делая вид, что метет в коридоре (чистый) пол. Однажды у Юлика был большой сбор по случаю его дня рождения. Надо сказать, что, сколько я помню, а это уже более 60 лет, в этот день друзья собираются в доме Юлика, не только московские, но и живущие в других городах; сейчас Юлика нет уже более 15 лет, но в этот день мы всегда вместе (хотя ряды наши очень поредели). И в тот день - это был 1961 год - (Юлику исполнилось 28) сбор был большой.  Друзья, разгоряченные вином и разговорами, шумели, забывая об осторожности. А наша продавщица не дремала. Она стояла со щеткой под дверью, очень напряженно слушая, пытаясь, надо полагать, понять или хотя бы запомнить непонятное. В квартире было 5 комнат, т.е. жило 5 семей. Коридор был длинный. Дверь в комнату Юлика была посередине коридора, и прямо против его двери стоял общий телефон. Звонок его был громкий. На беду, в коридоре было темно: лампочка перегорела, и жильцы выясняли, чья очередь вкручивать новую. Телефон зазвонил внезапно и очень громко. Наша дама стояла рядом с телефоном (коридор был узкий) и очень напряженно прислушивалась к тому, что говорилось за дверью. От неожиданности, напряжения, темноты она громко закричала. Гости бросились в коридор на помощь, но она пустилась наутек, забыв даже щетку.
      Потом в нашу жизнь вошла музыка. Я шла к ней своим путем, но первый патефонного типа проигрыватель, подключенный к старому разбитому приемнику, появился у Юлика. Мы часто слушали вместе. Я слушала и одна (Юлик оставлял мне ключ от их комнаты, и я могла слушать музыку и в их отсутствие). Это было счастье. Музыку мы понимали одинаково, насколько это возможно. Он слушал намного больше меня, но, когда мы слушали вместе, мы оба понимали, что слышим почти одинаково, хотя что есть сложнее, глубже, информативнее музыки?! Это было, безусловно, высокое духовное родство, и оно сохранялось всю жизнь.
      Когда он говорил о музыке (до конца дней), он открывал в ней глубины, он обогащал всех знаниями о музыке, о музыкантах, о музыкальных эпохах и школах. Нас очень многое сближало, но музыка, наверное, более всего.
      Наши отношения с Юликом были непросты. Бывали взлеты и падения, довольно острые пики и глубокие провалы. Я думаю, он ценил меня, может быть, и немного более того. Но не любил, К счастью, (для меня) он никого не любил. Я считаю человека в любви свободным. Поэтому испытываю обычно не ревность, а боль. (Ревность – злая боль). Он всегда был окружен влюбленными в него девушками. Они не вызывали у меня неприязни – наоборот: я их понимала. (Мне понятна новелла Андре Моруа «Ариадна, сестра…). Юлик не раз пытался не только понять – выяснить: как я к нему отношусь. Но я держалась твердо. (Много лет спустя он сказал мне, что про себя называл меня «стойким оловянным солдатиком»). Я и сегодня не знаю, была ли я права.  Может быть, мы были бы счастливы, а может быть, быстро разбежались, и не было бы той трагической любви, которая долгие годы мучила меня и украшала, обогащала мою жизнь, делала все вокруг значимее, осмысленнее, глубже. Я не могла позволить ему догадаться, как я к нему отношусь: мы очень много тесно общались с ним и семьями, и это очень осложнило бы обстановку.  Я считала, что в любви стороны должны быть равны. Неравная любовь не приносит радости, она тяготит обе стороны. Рассчитывать на то, что он меня полюбит, я не могла, да и сама считала, что ему нужна другая девушка: красивая, светская, раскованная, легкая, блестящая – некоторым образом – львица. Поэтому чем дальше, тем больше от него отстранялась, хотя были времена, когда я могла открыться, но что-то в последний момент или мешало, или спасало. Чтобы легче было держаться, я старалась от него отстраняться, но, несмотря на это, всегда была его резонансным контуром: я всегда чувствовала его настроение и очень часто знала, какое первое слово он скажет, когда войдет. Иногда от этого хотелось смеяться, иногда плакать.
      Юлик окончил аспирантуру, но диссертацию не защитил: сказал мне, что сам поставил себе задачу, которую не решил, а защищаться по данной ему теме не захотел. Но, думаю, многочисленные девушки тоже сыграли в этом не последнюю роль. (Потом, много позже, уже в ВИНИТИ директор института предложил ему, минуя стадию кандидатской диссертации, защищать докторскую по совокупности работ, но для этого нужно было время, которого у него не было).
      Я окончила институт. Решила, что замуж выходить не буду: я однолюбка. Без любви семейная жизнь бессмысленна и мучительна. Когда-нибудь влюблюсь, рожу ребенка, и все будет хорошо.
      Мой первый муж был очень настойчив и умел быть красиво настойчивым. Я вышла замуж. Через несколько лет женился и Юлик. Мы встречались один раз в году на дне рождения (по старой традиции) его мамы и сестры (они объединяли этот праздник), но, по непонятной мне причине, его жена потребовала, чтобы я на эти праздники не приходила. Через 7 лет мой брак распался. От него остался мне любимый сын, который одарил меня тремя любимыми внучками и внучонком.
      15 лет я была одна. С Юликом мы встречались один раз в несколько лет. Но через его маму я всегда знала, как он живет, какие у него проблемы, как его здоровье. Он постоянно был со мной: с ним я читала, любовалась природой, с ним слушала музыку, переживала происходящее в стране и в мире, по нему меряла свои поступки и всегда благодарила его за то, что он есть.
      Его брак был еще менее удачен, чем мой. Юлик стал много болеть. Его жена вполне успокоилась, она уже позволяла мне лечить не только его, но даже своих родных. Потом она довольно серьезно сломала ногу и надолго уехала к своим родителям. Он ни разу не поехал ее навестить. Правда, много болел и сам. Его жена платила ему той же монетой: она тоже не навещала его, хотя уже могла, и он больной часто лежал один без нормальной еды и необходимых лекарств. «Для меня все это было невыносимо. У меня давно уже отполыхала моя девичья гордость, лучшие годы жизни были далеко позади. Надо было его спасать – все остальное было неважно. Я стала ездить к нему, когда он болел, не только лечить, но и готовить еду и кормить его. Жена не возвращалась, он ее не звал. Так продолжалось года полтора – возможно, больше. Наконец, мы сошлись. Ему было 50 лет, мне – 48.
Когда мы сошлись, он сказал, что я лучшее из всего, что у него было в жизни, но, что такое любовь, он не знает. Года через 3 он сказал, что знает, что такое любить.
       Мы слушали много музыки. Много говорили. Позади остались годы, которые могли быть иными. Юлик мне как-то сказал: «Все это могло произойти лет 25 – 30 назад…»
      Начало нашей совместной жизни ознаменовалось тем, что Юлик остался без работы. Он должен был срочно уволиться до партийного собрания, которое, несомненно, уволило бы его с «волчьим билетом» за очередной отъезд в Израиль одного из сотрудников его отдела.
      Юлик был диссидент. Он участвовал в первом выступлении правозащитников, организованном Александром Есениным-Вольпиным, другом Юлика, в 1965 году на Пушкинской площади. Митинг был чрезвычайно быстро разогнан, и его организаторы, в том числе Юлик, были с Пушкинской площади отвезены прямо на Лубянку. Через несколько часов их отпустили, каждого в свой срок, но с этого момента КГБ всегда нависало над Юликом.
Но в диссидентском движении в СССР у Юлика была своя позиция. Он много лет возглавлял во Всесоюзном институте научной и технической информации отдел математического обеспечения информационных процессов. Он курировал эту область в Союзе и по линии ВИНИТИ и по линии Комитета по науке. Информация – это был идол, которому он служил. Он считал, что неинформированный народ не может быть свободным. Тогда ему не приходило в голову, что именно информация более, чем всякое другое оружие может лишать людей свободы. Интернет, развитие которого он так горячо приветствовал, залавливает в свои липкие сети человека и человечество. Интернет дал толчок развитию информационных технологий, одурманивающих целые страны и континенты. Но нам неинформированным романтикам, казалось, что наука, цивилизация, благополучный успешный Запад – это прогресс, это свет будущего. И он служил этому прогрессу, который освободит человечество от пут неистребимой лжи. Информированность и свобода были для него почти синонимы. Он нашел свою нишу в служении информатике и диссидентству. Он разрабатывал и совершенствовал процессы и формы информационного обеспечения и укрывал в своем отделе диссидентов.
У него в отделе работал Алик Есенин-Вольпин – талантливый математик, ученый, поэт (сын поэта Есенина), правозащитник. Он не мог быть принят в нормальное советское учреждение: его место было то в ссылке, то в психушке. (Он давно, с 1974 года живет в США – выжили…) У Юлика в отделе какое-то время работал и Владимир Буковский, у него работали «отъезжанты», ждавшие вызова из Израиля. Как правило, это были высококвалифицированные, даже талантливые математики. Но их пребывание под его «крышей» не обходилось Юлику бесплатно. Он много лет не был руководителем отдела – он был и.о. руководителя. Юлик мне как-то сказал: «Выгнали бы давно, но не могут найти замену». КГБ не оставлял его своими «заботами». Его часто вызывали на Лубянку: когда кто-то из его сотрудников получал вызов из Израиля, когда кто-то из его друзей печатал какой-либо диссидентский материал за рубежом или в СССР, подписывал какие-нибудь протестные бумаги. Юлику самому шесть раз приходили вызовы (и не только из Израиля), хотя он об этом никогда никого не просил – просто в своей области он был известный специалист.
      Юлик мне говорил, что он никогда не знал, что сулит ему очередной вызов в это страшное учреждение. Но более всего боялся, что ему сделают специальный укол или дадут химию, и он потеряет контроль над собой.
      Юлик, конечно, был «невыездным». Однако в определенной области заменить его было некем, и «службы» вынуждены были разрешать его выезды на конгрессы, но только в Болгарию и Чехословакию.
      Однажды на конгрессе он услышал доклад очень известного специалиста в интересующей его области. Юлик хорошо знал работы этого ученого и очень высоко его ценил. Доклад произвел на Юлика очень сильное впечатление. После него слушать ничего не хотелось, и он вышел в фойе, сел за столик и стал пить кофе, осмысливая только что услышанное. Через несколько минут вышел и лектор и сел за тот же столик. Они разговорились (естественно, на профессиональные темы) и разговаривали довольно долго. В конце разговора его собеседник сказал: «Вы знаете, я привез с собой подарок, который я решил отдать тому, кто более всех мне понравится. Я дарю его Вам».  Это была очень интересная и очень важная разработка по теме, которой весьма интересовался Юлик.  «Это последняя» - добавил американец.
      Едва Юлик вернулся в Москву, его вызвали на Лубянку. Его вызывали по этому поводу много раз. Вопрос был один: «Какой секрет Вы продали Америке в обмен на этот подарок?»
      На другом конгрессе к нему подошел издатель одного из 3-х наиболее известных в мире американских многотомных реферативных изданий и сказал: «Джулиус, мой личный самолет стоит на аэродроме. Я сумею увезти Вас. Я даю Вам для начала в год (назвал крупную долларовую сумму) и полную свободу действий». - «Спасибо - сказал Юлик, - но я нужен дома». - «Вы отдаете себе отчет, Джулиус, от чего Вы отказываетесь?»  - «Да, вполне».  - «Жаль, подумайте еще».
Возвращение домой и снова Лубянка. (Конечно, КГБ не спускало с него глаз, особенно, за рубежом). Слежка усиливалась всякий раз, когда активизировались наши диссиденты (он почти со всеми был так или иначе знаком, многие были его друзьями, в том числе, близкими.)
      Однажды был такой случай в Москве. Был холодный, серый, неуютный зимний день. А у Юлика он был разъездным, ему необходимо было побывать в нескольких организациях. И всюду он видел за собой «хвост». Когда Юлик, наконец, поздно, около 10-и часов вечера, добрался до своего дома и зашел в магазин (в первом этаже его дома) купить себе традиционную пачку пельменей, он увидел в углу у окна стоящего своего преследователя. Ему стало жаль его. Он подошел к нему и сказал: «Я больше никуда не пойду. Иди домой». Тот кисловато улыбнулся: «Работа» - и пошел…
      Был и такой достойный внимания случай. У Юлика в комнате был вентиляционный ход. Однажды он услышал в нем какое-то шуршанье, стук, через решетку посыпалась пыль, штукатурка. Как Вини Пух, он понял: это шуршанье неспроста. Понял: там установили подслушивающее устройство. Тем более, что это, как всегда, могло быть связано с какими-то диссидентскими событиями (сейчас не помню, какими). Он решил сыграть с устроителями злую шутку. Он пододвинул стол к решетке, поставил на него стул (дом был старый, потолки высокие) и, став на стул, сказал прямо в воздуховод: «Ребята! Тот конец у вас, но этот – у меня. Не обижайтесь».  Через какое-то время, когда у него собрались друзья - а они собирались у него довольно часто, - они специально достаточно громко договорились о встрече, которая «органы» могла заинтересовать, по определенному (не существующему, конечно) адресу. Проверили. Туда приезжали… Через некоторое время фокус повторили.  Снова было шуршанье, мусор – устройство убрали.
      Был и такой веселый новогодний случай. Друзья Юлика позвонили из Чехословакии поздравить его с Новым годом, но не просто поздравить – они пригласили его в Чехословакию встречать Новый год с ними. Они предлагали ему ехать в аэропорт: они сами возьмут ему билеты туда и обратно, а с самолета встретят его на машине. Эти европейские ребята (даже в коммунистической стране) даже представить себе не могли, что такое выехать из СССР за рубеж. К тому же они радостно сообщали Юлику, как они смеялись, вспоминая его анекдоты, и они начинали их пересказывать. Анекдоты, конечно, не для прослушивающих «ушей». Юлику с трудом удалось их остановить. Поскольку поездка не состоялась, чехи прислали Юлику новогоднюю посылку: коньяк, торт, конфеты. Сладости Юлик тут же отправил племяннику, а коньяк выпил. На следующий день пришли гэбисты и потребовали предъявить им посылку, на что Юлик ответил, что предъявить ее можно уже только в переработанном виде…
      Но все эти «шуточки» не проходили  без последствий. После очередного отъезда сотрудника его отдела в Израиль у Юлика отобрали половину его отдела в ВИНИТИ. Его реакция не заставила себя ждать. Он уволился, перешел в другую организацию, и вместе с ним туда ушла оставленная ему половина отдела. Но он и там продолжал свои «фокусы»: он и там прикрывал  пригревал гонимых.

Т.А. Борщевская о Юлике. Часть 2
poljusuk_yulij
Я уже писала, что наша совместная жизнь началась с того, что Юлик оказался без работы. В Советском Союзе не было пособий по безработице и никаких денежных запасов на «черный день» у интеллигенции с ее нищенскими зарплатами.
      Эта последняя история была связана с тем, что он принял на работу молодого математика – диссидента, безработного с «волчьим билетом» (а может быть, он и не был диссидентом – просто еврей, желающий выехать в Израиль – этого было более чем достаточно). Юлик мог оформить его только на временную работу, но через некоторое время, используя лазейку в законе, он перевел его на работу постоянную. Этот его сотрудник ждал вызова из Израиля. А это всегда для Юлика было чревато тяжелыми последствиями, тем более, что груз «вины» нарастал. Поэтому договор был такой: если этот сотрудник получит, наконец, долгожданный вызов, то за две недели до того, как он начнет оформлять документы на выезд, он уволится из отдела. Когда вызов все же пришел, его доставили адресату за два дня до истечения срока его действия… Вот тут уж Юлику, вне всякого сомнения, грозил «волчий билет». По этому поводу было назначено партийное собрание. Юлик успел уволиться накануне.
      Несколько дней Юлик обзванивал своих друзей. Устроить на работу человека с такой квалификацией было совсем не просто. Наконец, его старый друг, в обход обязательного конкурса, сумела устроить его старшим научным сотрудником к себе в отдел в Институт патентной информации.
      А потом пришла «перестройка»… Ветер перемен! Сколько надежд!
      В 1988 году Юлика пригласили в первую совместную компьютерную фирму «Интерквадро». Его пригласили как известного специалиста. Возрастной ценз в тот момент в нашей стране еще не действовал. Это круто изменило нашу жизнь материально как раз в тот момент, когда страна устремилась в пропасть такой разрухи, какой она не знала, наверное, со времен продразверстки, а может быть, не знала никогда. Во главе «Интерквадро» стоял старый еврей, уехавший во Францию из Одессы в 20-е годы. Юлик его ругал (возможно, как неспециалиста), но у меня было впечатление, что тот очень старался улучшить жизнь своих многострадальных бывших соотечественников. Он почти за бесценок (по сравнению с тем, что можно было встретить в других местах, но много позже) продавал сотрудникам бытовую технику, телевизоры, магнитофоны, лекарства, французскую косметику, автомобили. Мы не очень умело этим пользовались, но и мы приобрели многое из того, что он предлагал. Но основные деньги уходили на книги и пластинки: хлынул мощный поток того, что в нашей жизни всегда было под запретом.
      Юлик всегда очень много читал. И много слушал музыки: когда он был дома, музыка звучала практически постоянно. Мы собрали большую библиотеку и большую (несколько тысяч пластинок) фонотеку: записи лучших музыкантов столетия – солистов, оркестров, дирижеров мира. Я думаю, более половины записей, а может быть, и три четверти Юлик прослушать не успел…
      Во времена «перестройки» Юлик выписывал 11 литературных журналов и 6 газет. Даже «Бюллетень Верховного Совета». Он не просто выписывал – он все это успевал просматривать.
      Юлик много курил: сказать «много» - это ничего не сказать. Он гасил окурок и тут же, не делая даже секундной паузы, закуривал следующую сигарету. Если он так углублялся в работу, что забывал о сигарете, она все равно дымила и, сгорая, превращалась в пепельнице в серого червяка. Когда он обнаруживал это, он спешно закуривал новую. Для того, чтобы в квартире можно было дышать, в его комнате всегда было открыто окно или балконная дверь, в любое время года, а от холодной воздушной волны его защищал специальный отопитель. Он много раз пытался бросить курить, но как мы ни изощрялись, применяя различные методы, ничего не получалось. (У меня и сейчас в комнате, где он работал, потолок желтый: капитальный ремонт был и остается не по карману. Но это наглядная память о нем…) Из-за этого ни в каких библиотеках он работать не мог. И поэтому всю необходимую ему литературу он выписывал домой. И каждые полгода я выбрасывала на помойку кубометр макулатуры.
      Конечно, мы были романтиками: Западный мир, западные свободы виделись нам в розовом свете. И на собственную демократию мы возлагали большие надежды. (Правда, я с самого начала опасалась, что при нашем интеллектуальном геноциде у нас не хватит сил выйти из анти-мира. Но то, что произошло, превзошло самые страшные опасения.) А в тот момент была борьба, надо было быть в тонусе, надо было верить. Мы хотели верить!
      Юлик очень любил Крым. Он ездил туда в молодые годы при любой возможности. Однажды он забрался там на скалу, с которой его пришлось снимать вертолетом. Он как-то сказал мне: «Ты знаешь, я давно решил, что, если у меня будет любимая жена, я обязательно повезу ее в Крым». Это было очень непросто осуществить в наших условиях. Но мы решились. Когда я пришла домой с билетами на самолет, я обнаружила, что у моей мамы инсульт. Не суждена была нам эта радость…
      «Интерквадро» просуществовала около 2-х лет. Потом эту фирмочку-однодневку вытеснили мировые компьютерные фирмы. Юлик это предвидел. Он подготовил сотрудников «Интерквадро» к переходу на большие фирмы, но сам остался за бортом. По возрасту он имел право быть только внештатным научным консультантом. Это была для него трагедия. При всех своих тягостных проблемах при советской власти он привык быть на коне, чувствовать себя на коне. А здесь он оказался никому не нужным.
      Друзья пытались ему помочь. Ему помогли основать собственную «фирму». Но… снова романтика… Мы жизнь прожили, как при коммунизме, практически без денег. Мы не знали их всевластья. Юлик верил в силу своего «серого вещества», как он выражался, в силу интеллекта и компетентности. Я не в силах даже писать о невероятно мучительном периоде, когда Юлик проходил страшную школу нашего бандитского капитализма. Одиночка без денег с «серым веществом» - что он мог?
      Он не мог смириться со своим бессилием. Он прекрасно знал компьютерный рынок.  Однажды он принес нечто огромное, которое даже трудно назвать книгой: это было печатное издание величиной с небольшой чемодан, толщиной сантиметров в 12 – 13 с очень мелким шрифтом на тончайшей, почти прозрачной бумаге. «Здесь – все», - сказал Юлик. Там, действительно, было все компьютерное производство мира, все виды компьютеров, комплектующие, все компьютерные фирмы мира, все их характеристики.
«Как ты думаешь, сколько мне понадобится времени на изучение этого?» - Мне даже страшно было об этом думать. – «Не знаю, возможно, год.» - «Да, полгода, наверное», - сказал Юлик. Но через 2 недели треть этого фолианта была пройдена.
Он мог создавать оптимальные комбинации по техническим возможностям и по ценам. Его не однажды губило то, что он «бежал впереди паровоза» - он опережал время. Его разработки принимались позже, через многие месяцы, а иногда – годы. Но для него это всегда уже было поздно. По этой дороге уже шел кто-то другой. Он подготовил несколько больших проектов. Он работал не как делец, а как ученый: дотошно, досконально все изучая и оценивая. Ему не хватало гибкости бизнесмена. Он шел к цели, как танк, уверенный в своей победе. Но в последний момент вдруг оказывалось, что банковские счета предприятия, для которого он готовил проект, пусты; или вдруг резко, как в пропасть, падал рубль; или кто-то обошел его, подкупив таможню, или что-либо еще в этом роде. А каждый проект стоил нескольких месяцев напряженной работы. (Самыми крупными его проектами были «Камаз» и «Норильск-никель» - для последнего он готовил проект мобильной телефонной связи: обыватель тогда еще не знал, что это такое.) Во всех этих провалах я больше всего боялась нервного срыва. Во всей зыбкости и ненадежности нашего бытия самым ненадежным было его здоровье. Он почти не мог пользоваться городским транспортом: ему было трудно. После того, как он переступил порог « Интерквадро», он больше никогда не воспользовался общественным транспортом – только такси. Работая в «Интерквадро», он купил автомобиль. История нашего автомобиля – это «сюжет для небольшого рассказа», но я опущу его. Я окончила курсы автовождения и в 55 лет села за руль. Но я возила Юлика немного, больше этим занимались его сотрудники.
      Юлик сжигал себя всеми возможными способами. Как он курил, я уже написала. Однажды, еще на Солянке, в нашей «коммуналке», моя подруга зашла к нему в комнату, и они там проболтали минут 30. Когда она вернулась, мне пришлось приводить ее в чувство – ей было плохо, она отравилась дымом: в комнате Юлика было темно от дыма. А ведь у него были больные легкие. В детстве во время войны он перенес туберкулез. Его спас «счастливый» случай. На перемене в классе в общей потасовке он нечаянно очень сильно ударился щекой об угол парты.  Рана оказалась плохой, было много крови, и его увезли в больницу. Там обнаружилось, что, кроме голодной дистрофии, у него туберкулез легких. Около года он провел в больнице и санатории и был спасен и от туберкулеза, и от голода. В последние годы, до того, как мы стали жить вместе, он много болел бронхитами и воспалениями легких. Я, в своем бессилии, старалась не представлять, что творится в его легких
      Еще в нашей жизни был кофе. На столике у постели Юлика, кроме сигарет, всегда стоял термос с кипятком, банка растворимого кофе, большая чашка с ложкой. Проснувшись, он спускал ноги с постели, закуривал и начинал готовить себе кофе. Четыре больших чайных ложек кофе, с большим верхом он насыпал в чашку и заливал кипятком. (Меня всегда немного смешило, если вообще в этой ситуации можно говорить о смехе, как с четвертой ложки он как-то неуверенно пытался слегка стряхнуть верхушку – он «торговался» с четвертой ложкой. Причем, это повторялось всегда, как ритуал.) Через некоторое время он перебирался к письменному столу и через пару часов сооружал вторую чашку кофе. Таких чашек он выпивал в день 3 или 4. 12 – 16 ложек кофе в день. Стандартной банки хватало на два – два с половиной дня…
              Юлик любил много мяса. При этом он совершенно не двигался.
       В последние годы он не мог пройти и ста метров. Уговорить его выйти прогуляться было совершенно невозможно. Я говорила ему, что такая адинамия стоит очень дорого: тем, кто соглашается подвергнуть себя испытаниям такой обездвиженностью, платят большие деньги: адинамия очень разрушительна. В последние годы, будучи консультантом, он работал дома и выезжал обычно один раз в месяц за зарплатой. Он садился в машину у подъезда дома и там же из нее выходил. Но после каждой поездки он дня три восстанавливал силы.
      Была и еще одна беда - беда  для его здоровья. Юлик пил. Это был не алкоголизм: сначала самоутверждение, потом возможность отдохнуть, расслабиться. Я помню, как это начиналось, хотя это очень от нас, соседей, друзей, скрывалось: Анна Петровна и Лена очень от этого страдали. Это началось с романов Ремарка и Хемингуэя. Их герои постоянно пьют (хотя пьют они, конечно, не то и не так, как в России). Юлик должен был научиться пить. Ему это далось очень нелегко, но он научился. Он мог выпить очень много и не потерять облик человеческий. Я никогда не видела его неприятно пьяным. Обычно в этом состоянии он был очень разговорчив, остроумен, весел. Если он выпивал больше своей нормы, он просто засыпал. Только человек интеллигентный и духовно богатый в легком подпитии может быть так приятен: прекрасные глаза его светились, из него, как из рога изобилия сыпались его духовные богатства. Однажды (мы были тогда еще студентами) он пришел ко мне в комнату такой веселый, хмельной, озорной и начал мило хулиганить. Это было красиво, весело, но я изобразила из себя ханжу и сказала: «Фи, какой ты пьянчужка.» - Он вдруг стал серьезным, посмотрел на меня укоризненно и сказал: «Эх, ты! Неужели ты ничего не понимаешь?!»
      Однажды, отдыхая в Крыму в Доме творчества, он встретился с Юлианом Семеновым, который начал хвастаться, что у него есть шпионские таблетки и он может выпить, сколько угодно, и не опьянеть. Юлик завелся, и они с Семеновым, в присутствии писательской публики, заключили пари: Семенов пьет с таблетками, Юлик – без: кто кого перепьет. Они пили долго. В какой-то момент Юлиан Семенов внезапно отключился и рухнул. И Юлику еще с одним отдыхающим пришлось нести весьма объемного Семенова в соседний санаторий, где тот отдыхал.
      Юлик пил только (кроме праздников) в последний день недели (в субботу, потом в пятницу), под выходной. В понедельник на работе никто не мог сказать, что он пил. Юлик жил довольно напряженной жизнью, и алкоголь позволял ему снять напряжение и отдохнуть. Когда мы были вместе, у нас была мерная емкость, которую ему было дозволено выпить. В подпитии Юлик освобождался от каких-то внутренних оков и становился чрезвычайно интересен. Он много говорил об интересных событиях, поэзии, литературе, но более всего – о музыке. Однажды мы говорили о Моцарте и о Пушкине и вдруг Юлик, наклонившись ко мне, доверительно шепнул мне на ухо: «Ты знаешь, я думаю, это был один человек». Светлый трагизм в музыке одного и поэзии другого, сходство судеб, один рост и даже внешнее сходство и мн. др. Портретов Моцарта множество, но, глядя на них, трудно сказать, что они принадлежат одному человеку. Но в тот момент мне попался в «Огоньке» портрет Моцарта, на котором он удивительно похож на Пушкина: мне кажется, посмертная маска с этого лица была бы мало отличима от посмертной маски Пушкина. С тех пор у меня так и стоят два портрета, Пушкина и Моцарта, в одной рамке… Но все это мистика… Повод к размышлению.
      В последние годы Юлик уже не пил.
      Но пришла новая беда – Интернет. Он только – только неуверенно перешагнул нашу границу. Можно себе представить, с каким восторгом Юлик – идолопоклонник информации – встретил это новое явление нашей жизни. Он мог говорить о возможностях и перспективах Интернета бесконечно, он рвался в бой, он хотел дать России Интернет, дать ей, наконец, так необходимую ей информацию (не знаю, приходила ли ему тогда в голову мысль, что это будет не только кладезь человеческой премудрости, но и всемирная помойка.) Кто-то верит, (или верил), что красота спасет мир; Юлик верил, что информация спасет Россию… (Конечно, это метафора). И тут началось самое тяжелое. Юлик скорее хотел ознакомиться с Интернетом и ознакомить с ним организацию, в которой он работал. Ее руководитель (и друг Юлика) предоставил ему такую возможность, хотя сам относился к Интернету весьма скептически. Тем не менее на большом письменном столе у Юлика появилась необходимая аппаратура, Поскольку первые серверы работали нестабильно, сигнал шел очень долго, количество аппаратуры на столе все время увеличивалось: что-то надо было стабилизировать, что-то усиливать. Вся наша комната была опутана проводами, удлинителями – одних розеток на столе у Юлика было 50 штук. Компьютер у Юлика был отнюдь не последнего поколения. Юлик проводил у экрана компьютера не менее 16 часов в сутки, стегая себя никотином и кофе. При этом у него на столе стоял музыкальный комбайн (музыка звучала почти постоянно) и на расстоянии полутора метров от него стоял постоянно включенный (без звука) огромный телевизор “Panasonic” – самый большой, какой был в «Интерквадро» . Время от времени Юлик косил глазом на экран – так он старался быть в курсе событий «без отрыва от производства».
      Юлика очень травмировало отношение к Интернету его шефа (их связывали дружеские отношения и большое взаимное уважение). Юлику казалось, что ему дали эту «игрушку», просто чтобы оказавшееся не у дел «дитя не плакало». Он не мог принять это, как милостыню, не мог с этим смириться. Ему очень хотелось доказать и показать, насколько важна эта еще не ведомая нам система, насколько она меняет жизнь. Он торопился.
      Я понимала, что это добром не может кончиться. Это поле, в котором он находился почти круглые сутки, при чрезвычайной слабости его здоровья, приведет к катастрофе. Я доставала и давала ему всякие брошюры о вреде излучений, о болезнях, которые вызывает компьютер даже при ежедневной работе с ни в течение 4 – 6 часов. Я читала ему лекции, молила, просила. Иногда он защищался, но чаще молчал и только изредка спокойно, но твердо повторял: «Я это уже слышал».
       Однажды ему все-таки пришлось сделать у себя на фирме доклад об Интернете. Он пришел домой окрыленный. Доклад произвел впечатление. Что-то ему удалось доказать.
      Но жить ему оставалось уже недолго. Поскольку он практически не двигался, постоянно сидел за столом, был всегда нездоров, думаю, он и сам не сразу заметил, что чувствует себя хуже, чем обычно. Он ни на что не жаловался. Когда и ему и мне стало ясно, что что-то не так, процесс зашел уже далеко. У него была одна из самых злобных быстро растущих опухолей – меланома. Эта опухоль возникает, как правило, от облучений, распространяется очень широко и очень быстро и практически не поддается никакому лечению. Когда его стали обследовать и пытаться принимать какие-то меры, он был уже весь в метастазах. Он не обращал внимания на свое состояние – он хотел закончить работу. Насколько я понимаю, он хотел создать в хаосе Интернета систему поиска – тогда таких систем у нас не было. Мне он сказал: «Я должен был поставить точку». И он ее поставил. И только тогда позволил себе и мне заниматься его здоровьем. Наверное, дойти до этой «точки» ему стоило огромного напряжения воли, потому что он был уже очень тяжело болен. Но и этой работой никто не воспользовался, как и теми разработками (уверена, что они были достойны внимания), которые он сделал, эксплуатируя свое «серое вещество» в «перестроечные» времена.
      Сгорел он очень быстро. Он вел себя очень мужественно. А я тупо, вопреки рассудку и собственным знаниям, верила, что не отпущу его…
      Я не помню, что было после его ухода. Не помню похорон. Вокруг была пустота. Наверное, я очнулась через год.  Не помню. Может быть, после того, как однажды в зеркале увидела свои глаза. Ужаснулась. Поняла, что с такими глазами жить нельзя. Возможно, тогда и оглянулась вокруг. Не помню. В памяти остались только два разговора с его другом – шефом. Первый вскоре после похорон. Когда я, рыдая, говорила ему о том, как Юлик себя сжигал, он вдруг как-то очень твердо меня остановил: «Татьяна Александровна, успокойтесь: Юлий Андреевич жил так, как он хотел».  (Юлик мне тоже, задолго до этих событий сказал: «Лучше 30 лет соколом, чем 300 – вороном»). Второй телефонный разговор с ним состоялся месяцев через 6 – 7. Он сказал: «Вы знаете, Юлия Андреевича нет уже полгода, а я каждый день его вспоминаю».  Думаю, Интернет, набиравший силу, играл в этом не последнюю роль. Но Юлик уже этого не слышал… А может быть, слышал?!
    
      Эти серые, скучные строки чрезвычайно невыразительно рисуют портрет и отдельные вехи жизни удивительно яркого, активного, талантливого человека. Общение с ним, даже короткое, оставалось в памяти. Для всех, кто с ним работал, дружил, жил, он остался светлым пятном, значимым периодом в жизни, а возможно, и праздником, - а праздники навсегда остаются с нами… Он был миссионер, по природе своей. Если он что-то интересное знал или узнавал, он должен был отдать, поделиться с другими.
     Наша совместная жизнь была довольно короткой – всего 13 лет. Она пришлась на очень тяжелые «перестроечные» годы. Мы почти не бывали свободны, мало отдыхали вместе. Но он был рядом со мною всю жизнь, с первой встречи в 11 лет. Оттого, что он был рядом, мой ум был острее, впечатления ярче, мысли глубже. Он формировал меня просто потому, что он где-то был. Он и сейчас где-то и со мной…  

Памяти Полюсука Ю.А.
poljusuk_yulij
Татьяна и Михаил Аветисовы

Немного о работе в ВИНИТИ
В 1970 году Володя Шмаин и Миша, которые работали в небольшой организации,    решили сменить работу. Володя нашел, мы тогда не знали как, отдел в ВИНИТИ, в который набирали программистов. С тех пор в нашей семье имена Полюсук, Лёня Фрид, Надя Браккер, Рита Поздняк, Валя Ганкин, Валя и Саша Токаревы стали звучать часто. Все были молодые, разносторонне образованные, умные, язвительные. Рассказывать можно было о каждом. Пожалуй, это главная особенность отдела: люди или раскрывались или уходили.
Юлий Андреевич строил свой отдел. Не помню, сам он говорил или это я сделала такой вывод, но беседуя с пришедшими наниматься людьми, внимательно расспрашивал их о том, чем они раньше занимались. Если сам Полюсук понимал, о чем претендент рассказывал, то его брали.
Тамара Левина, окончившая МИФИ, сказала, что решила сменить профессию инженера и стать программистом. «Напишете заявление о приеме на работу, в котором три раза будет слово программировать, тогда возьму».
Забавно рассказывала Наташа Гаврилова, работавшая после Института культуры в методическом кабинете областной библиотеки. Полюсук решил ее взять на работу для разработки формата представления метаданных. Дал ей описание формата Библиотеки конгресса США и велел через неделю придти. Через неделю:
-                   Ну, Наталья Евгеньевна (всех знал и предпочитал называть по имени и отчеству), что Вы поняли?
-                   Честно говоря, ничего не поняла!
Поговорил еще немножко и взял на работу.
Очень любил талантливых людей. Например, у нас работал еще не кончивший университета Семишев (не помню имени), который успешно занимался греблей. Полюсук взял его на работу, обещая отпускать на соревнования «пока будет получать золотые медали». И извинялся перед теми, кто давал тому задания: получает!
Как у нас оказался красавец и весельчак Генрих Арнаутов, которого Полюсук взял себе заместителем по организационным вопросом, никто не знает. Но не в каждом отделе работал человек, побывавший в Антарктиде, да еще и прославившийся в книге, написанной об этой экспедиции.
В отделе работал (если это так можно назвать) Фиттингоф, у которого была справка от А.Н. Колмогорова о том, что Боря гениальный математик. Такого человека Полюсук не мог не взять.
Таня Гарина (мех-мат, конечно) свободно говорила по-немецки. Кажется, даже сдавала экзамен на правительственного переводчика.
Хотя в отделе было очень много людей, окончивших мех-мат, с математиками везло далеко не всегда. Так, как-то забрел к нам парень, уже что-то приличное в математике сделавший. Но у нас он что-то ничего не смог сделать. Совсем по-другому мозги работали.
Интересно, что при этом к своим результатам, полученным во время учебы в аспирантуре и опубликованным в сборниках «Математика в СССР за 40 лет» и «Математика в СССР за 50 лет», Юлий Андреевич относился пренебрежительно. А к задаче, которую поставил себе, создавая отдел, относился с большим уважением. Случайно Юлий Андреевич оказался в ВИНИТИ или нет, я не знаю, но он не раз говорил Мише, о том, что развитие информатики способствует распространению информации и делает общество более открытым. Я помню, как уже работая в ГПНТБ, он вычитал похожую мысль у какого-то американского ученого и с горечью сказал: «За двадцать лет не было человека, который бы не смеялся надо мной, когда я это говорил». Это был его вклад в преобразование общества.
Но и создание коллектива, который через тридцать лет после расформирования живет, собирается, дружит, переживает горе и радость каждого, говорит о достойно прожитой жизни.
Попытаюсь рассказать о том, как Полюсук строил свой отдел.
После прихода Миши и Володи Шмаина было решено организовать «синедрион». Ближайшие соратники (в первую очередь Леня Фрид и Миша Аветисов, Володя Шмаин) были единомышленники, с которыми Юлий Андреевич вырабатывал стратегию развития отдела, планы, решения, методы. Решения надо было отстаивать на высоких совещаниях у начальника направления И.С. Дугановой, а то и в дирекции. Миша и сейчас часто вспоминает: «Как будем стоять на своем: до костра включительно или исключительно?»
Вообще у Юлия Андреевича было много своих словечек. Помню, как Миша критикует какую-то мою инструкцию, я: «А по-моему хорошо, лапидарно... Научил нас Полюсук словечкам: эксплицитно, лапидарно». Миша: «Вот и напиши, чтобы было эксплицитно».
Для обсуждения конкретных вопросов приглашались на заседания синедриона соответствующие специалисты. Иногда я тоже этого удостаивалась. Слушать этих острословов и работать с ними было очень приятно. Обычно заседания узкого синедриона происходили вечерами, уже после рабочего дня. А если к Полюсуку должен был придти кто-то посторонний, то беседа с чужим человеком отодвигала эти заседания на еще более поздний срок. Это вызывало мои возмущения:
-                   Ну что можно было так долго обсуждать?!
-                   Вот, разбирали, кому где сидеть...
Отдел часто перемещался: одни комнаты отбирали, новые давали. Синедрион же решал, как кого разместить. Более продуктивно работавших старались посадить вместе в небольшие комнатки. Все эти пересадки воспринимались женской частью коллектива очень болезненно. А в больших комнатах формировались нерабочие отношения, так Артур Гавронский стал для своей комнаты устраивать музыкальные вечера. Хотя все были молодыми родителями, оставаться еще и на вечер обычно не было возможности.
Как способ повышения квалификации, для обмена опытом устраивались семинары. Юлий Андреевич усердно искал инструменты, которые позволили бы повысить эффективность программирования. «Фортран как тараканы. Можно придумать замечательные языки, но стоит отвернуться, и кто-то уже программирует на фортране».  Несколько недель Володя Шмаин рассказывал о языке ГАРФ, придуманном Ильей Шмаином. Володя написал для него транслятор. Но у нас он все-таки не пошел. А вот сейчас Василий Стеллецкий с поразительной быстротой пишет программы на РЕФАЛЕ, который Юлий Андреевич тоже пытался у нас внедрить. Увы, я была одним из тех, кто препятствовал этому.
Организации работ придавалось очень большое значение:
-                   большая группа техников-операторов ЭВМ, освободившая программистов от «набивки» программ;
-                   оргавтоматы: машинистки печатали, и одновременно пробивалась бумажная перфолента, с помощью которой легко было потом исправить ошибки ввода. Была продумана система маркировки и хранения этих перфолент;
-                   хорошая отдельская библиотека. Миша изучил принципы расстановки книг в библиотеках, что-то придумал свое, и эта система потом осваивалась отделом-наследником;
-                   обязательное документирование программных продуктов, была отдельная библиотека инструкций.
С посещением у нас, конечно, проблемы были. Но обязательным было присутствие на еженедельных собраниях отдела. За опоздания  сурово карали (как, интересно?). Таня Гарина, чтобы не опоздать, приезжала иногда на такси. На этих собраниях начальник информировал о событиях в жизни отдела, о планах, решениях вышестоящего руководства. Производственные проблемы обсуждались тут же. Можно   сказать, что такие собрания объединяли людей в один отдел. А потом они почему-то прекратились. Но движение снизу нашло новую форму общения всего отдела. Два раза в год совместно отмечали   государственные праздники: 23 февраля и 8 марта. Вот тут таланты раскрывались! Придумывался сценарий праздника, писались стихи, составлялись, заполнялись и обрабатывались шутливые анкеты.
Дни рождения каждый именинник отмечал в отделе по-своему, но дни рождения Юлия Андреевича были отдельским праздником. Многих он приглашал в свою маленькую комнату у Белорусского вокзала. Помню, как туда решился придти Арнаутов, и Полюсук пропел из «Пиковой дамы»: «Поздравляю с разрешеньем... поста». Я сказала: «А говорите, что не любите Чайковского». Юлий Андреевич даже обиделся: «Если я говорю, что что-то не люблю, значит, я это знаю и понимаю, почему не люблю».
Постоянно кто-нибудь приходил к Полюсуку из других организаций. Шло активное внедрение автоматизации в информационных учреждениях, строилась ГАСНТИ, и обсуждение проблем лингвистических, математических, технологических затягивалось на много вечеров. В диссертации Веревченко я через несколько лет прочитала, что многие идеи, изложенные в работе, возникли в результате долгих бесед с Ю.А. Полюсуком. Сам он, к сожалению, писал очень мало, в основном рабочие материалы.

Сначала появилась впервые в стране автоматизированная система подготовки изданий, потом начался обмен данными на магнитных лентах. Были написаны первые в стране конверторы в коммуникативный формат, и по мнению чехов, многоопытных в приобретении различных массивов, наш конвертор был тогда единственным, в котором были соблюдены все требования формата. Завязались отношения с иностранцами. К нам приезжали на стажировку из ГДР, Чехословакии, Эстонии.

Интересно, что информатика — молодая наука, стремительно развилась вычислительная техника, созданы мощные программные продукты, а всё, что тогда было придумано, не устарело. Помню, как вдруг стали на слуху слова «модульное программирование», «системный подход». Переводились американские, в основном, книги. Мы накинулись на них и узнали, что мы в своем отделе «говорим прозой». До сих пор мне приходится иногда говорить: «много десятилетий назад мы это решали так...».

Будучи руководителем отдела, Юлий Андреевич должен был отстаивать само существование отдела. Обычно руководитель был членом партии, а в ОМОИС такого не было. И вообще, был всего один партийный человек – Бенициан Ильич Лурье. И тот в середине 70-х годов решил уехать в Израиль. Это был удар по отделу и по Полюсуку. Не знаю точно, в это ли время или независимо от этого, но отдел решили реорганизовать. Полюсуку удалось отстоять отдел, но это был новый отдел – ОСПИМО. Юлий Андреевич говорил, что потом будут говорить «О, проснись МО». Но тогда держал оборону один Полюсук, и нам было неведомо, что же происходит наверху. Но из отдела продолжали уезжать сотрудники. И вот когда дело приблизилось к очередной перекройке отдела уже  в 70-80 годах, то тут уже Полюсук брал с собой на ковер для обороны перед нахрапистой комиссии Аветисова и Фрида. Главным нападающим был Сергей Верховский, которого Полюсук, можно сказать взрастил, но который, как это часто бывает, решил дальше пробивать себе дорогу в жизни, отталкивая тех, кто ему помогал. И это было нетрудно сделать, поскольку хорошо налаженную машину автоматизации ВИНИТИ решили прибрать к рукам особы «приближенные к императору». Мы «боролись, уступая, и пали, выбившись из сил».

В 1980 году распался отдел, который создал Юлий Андреевич Полюсук. Мы разбрелись поодиночке, группками и большой группой по разным информационным и библиотечным организациям. Однажды Лене Стоцкой сказала знакомая, работавшая в Книжной палате: «Если услышишь, что где-то что-то делается, всегда оказывается, что там работают люди Полюсука».
Этой зимой, когда Фрид приезжал в Москву, несколько человек собрались у нас дома. Мы связались по Skype с Юлей Черкасской, которая записала наше общение, ни слова не было сказано о Юлии Андреевиче. Потом Юля показала свою запись дорогим нашим Тамарочке и Веронике и  сделала небольшой ролик, который кончался призывом: «Выпьем за Полюсука!» Помянем его с благодарностью.

Памяти Полюсука посвящается
poljusuk_yulij
Анатолий Янович Шайкевич

Познакомился с Юликом в шестидесятые годы, а когда точно, я, конечно, не помню. Познакомились мы у Юди Каган. Дело в том, что мы с Юдифью работали в одном месте в Институте иностранных языков и жили они рядом с институтом.  Юля тоже там бывал. Не знаю один или с Юрой Айхенвальдом. С Юдей, Вавой и Юрой он познакомился до меня.
Это были точно шестидесятые годы. Я сделал одну работу статистического характера и прокрутил вручную большой массив текстовых данных, что Юлика очень удивило. А он в этом разбирался и он оценил это. Тогда было много разговоров, но реально мало что делалось. Была еще докомпьютерная эра. У Юлика была тогда какая-то машина – Минск-22, кажется. Что-то связанное с Белоруссией. Я дал ему исходные данные, и он сделал программу для обработки данных на машине и распечатал мне целые бумажные рулоны результатов. Их можно было удержать только обхватив двумя руками. К сожалению, эти результаты так и не были опубликованы. Я собираюсь в этом году опубликовать первый том, где я подвожу итоги, сделанному мной за всю прожитую жизнь. Я счастлив от двух вещей: что советская власть кончилась и что я дожил до персональных компьютеров. А дожил я до компьютеров только в институте русского языка (с 92 года), куда при советской власти меня не взяли бы безусловно, где я сейчас работаю. Мне была интересна задача автоматического построения тезауруса по тексту.
Вот Фрид упоминает Жолковского, Мельчука. Я думаю, что они не были Юлику органичны. То ли потому, что они очень нос задирали, «вот мы сейчас весь мир поразим». А я спокойней к этому относился. Мы с ним были очень близки до конца шестидесятых, может быть до семидесятого, когда я женился. А у Юлика, если были женщины, то они были как-то более покладистые. Допускали чужака в эту маленькую комнату. И мне с ним было хорошо, не только хорошо - полезно. Разговоры никогда не опускались до сплетен, личных обсуждений, а всегда о чем-то принципиальном. А потом еще оказалось, что мы с ним оба очень любили играть в шахматы, Юлик лучше меня играл в шахматы, но все равно было очень интересно. Может быть, иногда и я побеждал. У него стояли часы, и мы с ним играли под это щелканье. И мы могли играть с ним часа по четыре.
Кроме того, он жил тогда на Белорусской. Это общедоступность. Это был открытый дом. Я его еще застал на Солянке. Я там у него был. Я помню, что компания Алик, Юлик, Надежда Давыдовна, Вика – это все синхронно было. И тогда я стал бывать у них на Соколе.
Было очень много общих тем. С ним было не только хорошо, но и полезно. Не замечал никаких политических расхождений. Общая платформа – антисоветская. Говорили больше в рациональных терминах. Никаких личных обсуждений. Был очень деликатен в высказываниях о женщинах. Никогда не было мужицкого словоблудия. Хорошо говорил и мне это нравилось. Не слышал ни разу он него за все время общения мата.
Я 21 год преподавал в Инязе. Мне бы оттуда надо было раньше смотать, но я дождался, когда они меня просто выталкивали оттуда, они чуяли во мне антисоветчика. Кроме того, я строго принимал экзамены и портил им картину.
Литература у него была своя - запойная: Швейк, Салтыков-Щедрин, раньше – Александр Грин. Музыку он, конечно, слушал, но это не для меня.
Он бывал у нас, когда родился наш сын Вадик. Правда редко. При семейной жизни радости дружеского общения уменьшились.
91-й – переломный год. У Юлика открылись экономические перспективы в КВАДРО. Но им не суждено было реализоваться.
Когда был путч, я был утром около Белого дома. Остановили колонну бронетранспортеров на мосту. Помню одно острое ощущение. Одна машина остановилась в 50 сантиметрах. В этот день давали зарплату в Информэлектро, получил, а потом – обратно. Я не знаю, ходил ли Юлик туда. А потом мы очень много встречались у Вольпиных - у Алика, а позднее, когда он уехал, у Надежды Давыдовны. Там часто вместе бывали.
Когда какая-то совсем маленькая девочка, присутствовавшая при разговоре взрослых, спросила: «А кто такой – Сталин?» - Саша, дочка Айхенвальдов, немножко старше ее, сказала: «А ты что, Сталина не знаешь?! Это хуже Бармалея!» В то время у Юлика, как у многих, висел портрет Хемингуэя и одно время глазуновский портрет Достоевского, потом он его выбросил. Глазунов тогда только входил в моду и не успел себя зарекомендовать таким ультрапатриотом.
У Юлика дома не бывало знакомых, к которым он плохо относился.
Когда мы с ним познакомились, в 62-63 году, он решил организовать семинар «Клюква». Я тоже несколько раз был там. Там что-то рассказывала Падучева. Юлик ее очень ценил, считал, что она человек с будущим, что и получилось. Но этот семинар был не очень долго.
Мы редко спорили. Были близкие позиции.
 

(no subject)
poljusuk_yulij
Ася Шефтер

Я познакомилась с Юлием Андреевичем где-то в 1961-62 г.г. в Лаборатории Электромоделирования (ЛЭМ ВИНИТИ), куда я попала по распределению (нас пришло 5 человек с мехмата). Вначале я была в отделе Рикко, сразу сделала приличную работу для машины, разработанной в этой Лаборатории, кстати, когда мы пришли начальником отдела временно был Илья Шмайн (а с ним я училась на 1-м курсе заочного отделения, на 2-м курсе я перевелась на дневное отделение и с тех пор с Ильей не пересекалась). В отделе была прекрасная атмосфера, мне все нравилось. Вдруг появился Полюсук, и нам сказали, что будет создана группа программистов  на основе нескольких человек из нашего отдела и предложили написать всем, кто хочет перейти. Я тогда не хотела никуда переходить, но меня Полюсук выбрал, я даже ходила к Васильеву (он был директором Лаборатории) и пыталась отказаться, но Васильев уговорил. В общем, перешли, потом, так как у нас не было своей ЭВМ, Полюсук добился, чтобы купить машину на заводе ЭВМ в Пензе, и мы ездили туда в командировки порядка года, там работали по ночам. У меня там вышла неприятность, связанная с тем, что я была старшей по этой работе и должна была сообщать Полюсуку о состоянии дел, почта тогда работала нормально, я писала ему письма-отчеты, но мне не приходило в голову давать читать эти письма товарищам, с которыми мы работали, в результате наши девушки решили, что я пишу что-то нехорошее о них и перестали со мной общаться. Было очень обидно, я даже решила уйти из отдела, но когда я сказала об этом решении Полюсуку, он сказал, что скорее они уйдут и решил эту проблем так, чтобы мы ходили в разные дни. Полюсук в те времена взял к себе лаборантом Владимира Буковского, который тогда уже был диссидентом, но не был таким известным человеком, как сейчас. Он был немного странным, неряшливым. Позже, когда он попал в тюрьму, его обменяли на Луиса Корвалана (коммунистического деятеля), и он попал в Лондон. Еще появилась поговорка: поменяли  хулигана на Луиса Корвалана. В эти же годы у нас числился Есенин-Вольпин, который тоже не был обласкан властями, время от времени находился в психушке. В общем, разговоры у нас тогда были довольно вольные. Потом эту группу расформировали, Полюсук строил грандиозные планы, но техника была такая, что что-то с большим объемом информации на этих машинах сделать было нереально. Больше часа машина без сбоев не работала. После нескольких переформирований в какой-то момент я снова попала к Полюсуку, но это был уже совершенно другой человек (я имею в виду, что это уже был сильно располневший человек, но с тем же отношением к людям). Вот, пожалуй, все, что я могу вспомнить овремени, когда Полюсук впервые возглавил программистов после окончания аспирантуры. Да, еще в Университете он каким-то образом участвовал в создании стенгазеты, которая провисела на мехмате несколько часов, она была посвящена переизданию книги Д.Рида "Десять дней, которые потрясли
мир". Эта газета провисела на стене несколько часов, потом ее сняли. Там приводились цитаты, где были рядом Ленин и Троцкий и не упоминался Сталин (в то время еще не было доклада Хрущева), а о Троцком никогда не говорилось как о вожде революции. Вот ребята и пострадали. Подробностей я не знаю.

Памяти Юлия Андреевича Полюсука [1933-1997] посвящается
poljusuk_yulij
Вася Стеллецкий

Мой отец, Игорь Владимирович Стеллецкий [1931-2008], любил вспоминать и рассказывать, как он попал на работу в ВИНИТИ. Я постараюсь воспроизвести его рассказ по памяти. Отец вспоминал, что когда он уже стал серьёзно задумываться об уходе с преподавательской работы1, на встрече выпускников мехмата2 в 1975 году он увидел своего однокурсника Полюсука, и, подойдя к нему, ткнул его в пузо кулаком и сказал:
− Юлька, ты такой толстый. Небось, стал большим начальником?
Полюсук ответил:
− Да, я начальник отдела
(Наверное, здесь они обговорили, где Юлий Андреевич работает, и чем занимается отдел.)
− Возьми меня к себе, − сказал отец.
− Хорошо, возьму, − ответил Ю.А.Полюсук.
Через некоторое время (м.б. и на следующий день) Полюсук позвонил отцу и сказал:
− Игорь, если ты думаешь, что то был пьяный разговор − это не так. Я, правда, завтра уезжаю в командировку на месяц, но когда вернусь, − вплотную займусь твоим оформлением.
В результате через несколько месяцев зимой 1975−1976 годов отец перешел на работу в ВИНИТИ, сменив преподавательскую работу на программирование.





1 последние лет 8 он работал в Московском государственном заочном педагогическом институте (МГЗПИ)
2 20−летие окончания университета

Памяти Полюсука посвящается
poljusuk_yulij
Ольга Кислякова

В 1966г. осенью я пришла на работу в ВИНИТИ в Отдел Семиотики в сектор Г.Э.  Влэдуца. Зав. Отделом был Д.А. БОЧВАР. Приблизительно за год до этого упразднили программистский отдел Юлия Андреевича Полюсука как не справившийся с поставленными задачами. Ася Шефтер и Катя Коноплева работали в отделе Полюсука (в Лаборатории электромоделирования - ЛЭМ) и рассказывали, что было очень интересно, но Кате не нравилась слишком «раскованная»  обстановка в отделе, отладка программ в командировках – например, в Пензе. и пр.
Видела Полюсука тогда я только на семинарах отдела семиотики в конференц-зале ВИНИТИ. Там царили В.А.Успенский и Ю.А. Шрейдер, а Полюсук был тих и худощав. По-моему, он тогда занимался чем-то вокруг машинного перевода – по крайней мере, был доклад: Раскина А.А, Полюсук Ю.А., Таня (?) Чепиго.
Программистов раскидали, чтобы году в 1970-1971  опять их объединить: кого-то забрали у Шрейдера (Фрида, Гарину, Щурову, Джолос (?)…), а программистский сектор  В.Б.Арефьева (тогда он уже был в отделе Информационных Систем по Химии – ОИСХ)  перевели к Полюсуку целиком. Кроме того, конечно, Ю.А. набрал и новых сотрудников.
Среди дам нашего сектора было много страхов и волнений. В.Б. Арефьева мы ценили за профессиональные качества и мягкое к нам отношение, его порядочность и неумение поддерживать отношения с начальством. До перевода мы уже ходили на семинары в отдел Полюсука: слушали Борю Шапиро и Гену Беляева о новых ЭВМ, называемых Ряд (впоследствии ЕС-1030, 1040, 1050 ), их операционной системе  и языке  управления данными). На эти семинары ходили (или заходили) многие сотрудники  вновь созданного отдела Полюсука, но когда мы поселились у Полюсука окончательно  (осенью 1974 года), я увидела не больше половины слушателей тех семинаров – остальные куда-то растворились.
Наверное, весной 1974г. Арефьев послал меня выяснить, о каком существующем формате данных Ю.А. говорил на каком-то начальственном совещании, где Арефьев докладывал свой проект информационно-поисковой системы для ВИНИТИ. Арефьев сказал, что пока формат данных в стадии разработки, а Полюсук возразил, что такой формат UNISIST существует, широко известен нечего изобретать велосипед. Я робея пришла к Ю.А., он меня, конечно, тут же обаял, завалил кучей информации, самой разнообразной, впервые я услышала слова ISO-2709,ISO-636 и др., но поняла,  что у нас в стране, это пока только слова.  Вернулась, доложила Арефьеву, и он продолжил работу над собственным форматом. Приверженность к собственной разработке его и сгубила.
В октябре-ноябре 1974г. был приказ о нашем переводе в отдел Полюсука. Переехали с некоторым страхом. Поселились в бывшем здании МИФИ на ул. Усиевича. Прежде всего понравилась атмосфера в отделе. Доброжелательная. Кто-то работал очень напряженно, кто-то не очень, а кто-то, на первый взгляд, совсем не работал и показывался-то редко. Размещением по комнатам руководил Полюсук (как и всегда впоследствии), и он это делал очень серьезно: рисовал схемы, столы с указанием фамилий, передвигал их и т.д. в целях «реализации оптимальной производительности труда». (На моей памяти это было раза три: сначала в ВИНИТИ, а потом в ГПНТБ.) Мне повезло: меня посадили в комнату, где сидели Таня Аветисова, Лена Стоцкая, Тамара Левина – было очень хорошо и работать, и разговаривать. Про салат из капусты с майонезом позже.
Миша и Таня Аветисовы, Леня Фрид, Валера Фридман (они пришли в отдел за три-четыре года до этого) и тогда, и всегда работали очень много и хорошо понимали Ю.А. и друг друга. Полюсук периодически собирал отдельский совет: большой или малый синедрионы (о чем вывешивалось объявление), где обсуждались близкие и далекие задачи отдела и насущные проблемы, и Фрид изощрялся в словотворчестве, не всегда годящемся для печати. Административной работой должен был заниматься Генрих Арнаутов, ученый секретарь отдела, колоритная личность, красавец, любимец женщин. Он с удовольствием поддерживал любовь Полюсука к театральности, иногда кормил Полюсука (или компанию, собравшуюся у Полюсука, например, Вахабова, приезжавшего с кем-нибудь из Перми) бутербродами. И разумеется, поил кофе.
Иногда бывали временно-постоянные секретарши и кофе занимались они. Сколько чашек выпивал Ю.А. в день – не знаю и так же не знаю, сколько он выкуривал сигарет: одну- две пачки или больше. В связи с Вахабовым помню, как он процитировал Сэмюэля Уэллера из «Пиквикского клуба», а Полюсук сказал, что он терпеть не может Диккенса. Мы с Вахабовым были обескуражены, а Полюсук с удовольствием это наблюдал. Как-то Диккенс и Ю.А. лежали в разных плоскостях.
Арефьев остался один на один со своим детищем, а всех прочих (из арефьевского сектора) Полюсук «кинул» на программирование конвертора из первого приближения обменного формата в формат системы пермского НИИ (Институт ………) для демонстрации жизненности идеи. Общее руководство было в руках Миши Аветисова, и некоторую роль играла я, т.к. более других дам освоила структуру формата ISO-2709 (макро -  и микро синтаксис) - Пермяки в тех же целях должны были делать конвертор в обратную сторону и все время удивлялись – зачем. Жизнь очень оживилась: нужно было вынь да положь кончить все к июлю 1975 года (а отпуска?). И  еще Полюсук  отправил Фрида и меня (а партбюро добавило Марата, не помню фамилии и из какого отдела он был) на неделю в Институт научно-технической информации  Болгарии. Все для того же: обсудить формат для обмена данными РЖ на магнитных лентах (МЛ): ВИНИТевские РЖ  на МЛ  интересовали  и Болгарию и Польшу и др. страны «соцлагеря». Я с умным видом принимала участие в обсуждениях, и поездкой (да еще в компании с Фридом) осталась очень довольна. Спасибо Ю.А., также и за поездку в Польшу (в 1976 году с теми же целями). Вообще надо сказать, что Ю.А. умел разбудить дремлющие в человеке задатки. Изо всех лет моей трудовой деятельности тот год я вспоминаю с наибольшим удовлетворением: мои память и умение что-то понимать тогда как-то проявились, как мне сейчас кажется. Ну, а творческих способностей у меня не было никогда.
Тем временем в отделе появились новые сотрудники: Юра Фенин и Игорь Владимирович Стеллецкий, люди, достойные во всех отношениях, и Ю.А. стал интересоваться мной меньше, чем раньше, тем более, что я приставала то с отпуском, когда всех не отпускали в отпуск, то с тем, что мне нужно съездить покормить десятилетнего сына обедом. Как-то раз Ю.А.  наставительно сказал мне, что он в девятилетнем возрасте весь день проводил один – мать была на работе.  Он меня не убедил.
По прошествии скольких-то лет я осознала очень важное умение Ю.А. - умение привлекать и удерживать около себя талантливых и порядочных людей. Таким образом был создан отдел, который грубо говоря просуществовал 10 лет. Сначала в ВИНИТИ, потом в вычислительном центре ГПНТБ.  Потом его остатки – во ВНТИЦ министерства сельского хозяйства. Его (Ю.А.) подход к новым задачам, выделение стандартных удобных для использования блоков, формирование архива программного обеспечения и т.д.– все это говорит о его незаурядности как руководителя. Все те годы, что я провела в ОМАИС-ОСПИМО, были хорошими годами, несмотря на периодические встряски и волнения (когда нужно что-то успеть к назначенному сроку, а не успеваешь). Зато были капустники, песни сочинения Тамары Левиной и кого-то еще. Без Полюсука и видимого его удовольствия от происходящего на «сцене» ничего этого бы не было. (Несмотря на намеки на то, как Полюсук балансирует на грани лояльности и нелояльности.)
Ясно вижу, как Полюсук слушает что-то сосредоточенно, а потом начинает шевелить лицом, настраиваясь сострить. Вижу удовольствие на его лице когда кто-то что-то рассказывает интересное, СОСРЕДОТОЧЕННОСТЬ. Иногда выражение его лица становится излишне театральным, и не только лица. Все с тем же конвертером для Перми: в какой-то момент я радостно сообщила ему, что все отлажено, а потом, как часто бывает – бац! вылезает ошибка в одном из блоков, и я со стыдом сообщаю Ю.А. об этом, когда у него кто-то сидит, может быть все тот же Вахабов. И тот, и другой знают, что ситуация, к сожалению, нередкая, но Полюсук начинает с чувством говорить, что он думал, что его сотрудники отвечают за свои слова, а, оказывается… и т.д. Предназначено это для гостя: вот как зав. отделом строг в таких случаях со своими подчиненными. Ощущения мои не из приятных. Наедине я, по-моему, ни разу такого не слышала, хотя поводы были.
Несколько раз мне приходилось слышать вопрос: почему же такой талантливый и образованный человек не довел до конца ни одной системы ПО, разработкой которой ему приходилось заниматься со своим отделом. К сожалению, здесь очень много причин на разных уровнях. Прежде всего социалистическая организация всего на свете и при этом оптимизм Ю.А в оценке решаемости задач теми силами, которые у него были и в оценке своего веса (не в прямом смысле слова) в институте или библиотеке. Разумеется, никогда непосредственное начальство не умело его ценить и адекватно оценивать то, что Ю.А. делал. Знающие люди говорят, что правильнее всего его расценивала и пыталась помочь И.А. Дуганова (ЗАВ. НАПРАВЛЕНИЕМ Автоматизированной Обработки Информации (АОИ) в ВИНИТИ), а не люди с более высокими должностями и научными степенями. Но в какой-то момент Ю.А. предпочел иметь более весомое, с его точки зрения, начальство и ушел из-под крыла Дугановой. И это кончилось плохо для него и для его отдела: расформировали, разбросали по другим отделам. Большая часть народа ушла в ИВЦ ГПНТБ, где со временем история повторилась. Ему не доверяли: вот пришел, не знает функций библиотеки, за плечами нет ни чего-то работающего, ни научной степени, ну и т.д. Его образованность и широта в расчет не принимались, а красноречие считалось умением пустить пыль в глаза.
P.S. Так и не написала, как мы прекрасно жили в 405 (?) комнате: Фрид каждый день таскал капусту и еще что-нибудь (и Лена Стоцкая тоже), и мы каждый день ели салат из капусты с майонезом (морковкой, яблоком, ...) и пили чай с бутербродами с сыром. Это было чудесно.

Из архива Юрия Фенина
poljusuk_yulij
Всесоюзный институт научной и технической информации

Приказ 1/ДСП

4 августа 1975 г.

Для служебного пользования

Заведующий отделом математического обеспечения информационных систем Института Ю.А.ПОЛЮСУК во время работы в Международном центре научной и технической информации в составе международной группы экспертов имел 14 и 18 июля две внеслужебные встречи с работавшим в составе этой группы иностранным специалистом. Во встрече 14 июля, которая была организована за городом, приняли участие заведующая Научно-методическим отделом Н.А.ФЕНИНА и ст. научный сотрудник ОМОИС Ю.И.ФЕНИН.

Приказываю:

1. За нарушение существующих правил общения с иностранными специалистами во внеслужебной обстановке заведующему ОМОИС Ю.А.ПОЛЮСУКУ, заведующей НМО Н.А.ФЕНИНОЙ и старшему научному сотруднику ОМОИС Ю.И.ФЕНИНУ строго указать.

2. Обратить внимание заведующих отделами Института на то, что встречи с иностранными специалистами во внеслужебной обстановке должны согласоваться с отделом международных связей и информации.

3. Заведующему отделом международных связей и информации тов. Ф.Г.ЧАХМАХЧЕВУ усилить контроль за выполнением положений, регламентирующих порядок работы и общения с иностранными специалистами.

4. Приказ довести до сведения заведующих отделами Института.

Директор Института
 Профессор А.И.МИХАЙЛОВ

Памяти Полюсука посвящается
poljusuk_yulij
Татьяна и Михаил Аветисовы
Немного о работе в ВИНИТИ
В 1970 году Володя Шмаин и Миша, которые работали в небольшой организации,    решили сменить работу. Володя нашел, мы тогда не знали как, отдел в ВИНИТИ, в который набирали программистов. С тех пор в нашей семье имена Полюсук, Лёня Фрид, Надя Браккер, Рита Поздняк, Валя Ганкин, Валя и Саша Токаревы стали звучать часто. Все были молодые, разносторонне образованные, умные, язвительные. Рассказывать можно было о каждом. Пожалуй, это главная особенность отдела: люди или раскрывались или уходили.
Юлий Андреевич строил свой отдел. Не помню, сам он говорил или это я сделала такой вывод, но беседуя с пришедшими наниматься людьми, внимательно расспрашивал их о том, чем они раньше занимались. Если сам Полюсук понимал, о чем претендент рассказывал, то его брали.
Тамара Левина, окончившая МИФИ, сказала, что решила сменить профессию инженера и стать программистом. «Напишете заявление о приеме на работу, в котором три раза будет слово программировать, тогда возьму».
Забавно рассказывала Наташа Гаврилова, работавшая после Института культуры в методическом кабинете областной библиотеки. Полюсук решил ее взять на работу для разработки формата представления метаданных. Дал ей описание формата Библиотеки конгресса США и велел через неделю придти. Через неделю:
-                   Ну, Наталья Евгеньевна (всех знал и предпочитал называть по имени и отчеству), что Вы поняли?
-                   Честно говоря, ничего не поняла!
Поговорил еще немножко и взял на работу.
Очень любил талантливых людей. Например, у нас работал еще не кончивший университета Семишев (не помню имени), который успешно занимался греблей. Полюсук взял его на работу, обещая отпускать на соревнования «пока будет получать золотые медали». И извинялся перед теми, кто давал тому задания: получает!
Как у нас оказался красавец и весельчак Генрих Арнаутов, которого Полюсук взял себе заместителем по организационным вопросом, никто не знает. Но не в каждом отделе работал человек, побывавший в Антарктиде, да еще и прославившийся в книге, написанной об этой экспедиции.
В отделе работал (если это так можно назвать) Фиттингоф, у которого была справка от А.Н. Колмогорова о том, что Боря гениальный математик. Такого человека Полюсук не мог не взять.
Таня Гарина (мех-мат, конечно) свободно говорила по-немецки. Кажется, даже сдавала экзамен на правительственного переводчика.
Хотя в отделе было очень много людей, окончивших мех-мат, с математиками везло далеко не всегда. Так, как-то забрел к нам парень, уже что-то приличное в математике сделавший. Но у нас он что-то ничего не смог сделать. Совсем по-другому мозги работали.
Интересно, что при этом к своим результатам, полученным во время учебы в аспирантуре и опубликованным в сборниках «Математика в СССР за 40 лет» и «Математика в СССР за 50 лет», Юлий Андреевич относился пренебрежительно. А к задаче, которую поставил себе, создавая отдел, относился с большим уважением. Случайно Юлий Андреевич оказался в ВИНИТИ или нет, я не знаю, но он не раз говорил Мише, о том, что развитие информатики способствует распространению информации и делает общество более открытым. Я помню, как уже работая в ГПНТБ, он вычитал похожую мысль у какого-то американского ученого и с горечью сказал: «За двадцать лет не было человека, который бы не смеялся надо мной, когда я это говорил». Это был его вклад в преобразование общества.
Но и создание коллектива, который через тридцать лет после расформирования живет, собирается, дружит, переживает горе и радость каждого, говорит о достойно прожитой жизни.
Попытаюсь рассказать о том, как Полюсук строил свой отдел.
После прихода Миши и Володи Шмаина было решено организовать «синедрион». Ближайшие соратники (в первую очередь Леня Фрид и Миша Аветисов, Володя Шмаин) были единомышленники, с которыми Юлий Андреевич вырабатывал стратегию развития отдела, планы, решения, методы. Решения надо было отстаивать на высоких совещаниях у начальника направления И.С. Дугановой, а то и в дирекции. Миша и сейчас часто вспоминает: «Как будем стоять на своем: до костра включительно или исключительно?»
Вообще у Юлия Андреевича было много своих словечек. Помню, как Миша критикует какую-то мою инструкцию, я: «А по-моему хорошо, лапидарно... Научил нас Полюсук словечкам: эксплицитно, лапидарно». Миша: «Вот и напиши, чтобы было эксплицитно».
Для обсуждения конкретных вопросов приглашались на заседания синедриона соответствующие специалисты. Иногда я тоже этого удостаивалась. Слушать этих острословов и работать с ними было очень приятно. Обычно заседания узкого синедриона происходили вечерами, уже после рабочего дня. А если к Полюсуку должен был придти кто-то посторонний, то беседа с чужим человеком отодвигала эти заседания на еще более поздний срок. Это вызывало мои возмущения:
-                   Ну что можно было так долго обсуждать?!
-                   Вот, разбирали, кому где сидеть...
Отдел часто перемещался: одни комнаты отбирали, новые давали. Синедрион же решал, как кого разместить. Более продуктивно работавших старались посадить вместе в небольшие комнатки. Все эти пересадки воспринимались женской частью коллектива очень болезненно. А в больших комнатах формировались нерабочие отношения, так Артур Гавронский стал для своей комнаты устраивать музыкальные вечера. Хотя все были молодыми родителями, оставаться еще и на вечер обычно не было возможности.
Как способ повышения квалификации, для обмена опытом устраивались семинары. Юлий Андреевич усердно искал инструменты, которые позволили бы повысить эффективность программирования. «Фортран как тараканы. Можно придумать замечательные языки, но стоит отвернуться, и кто-то уже программирует на фортране».  Несколько недель Володя Шмаин рассказывал о языке ГАРФ, придуманном Ильей Шмаином. Володя написал для него транслятор. Но у нас он все-таки не пошел. А вот сейчас Василий Стеллецкий с поразительной быстротой пишет программы на РЕФАЛЕ, который Юлий Андреевич тоже пытался у нас внедрить. Увы, я была одним из тех, кто препятствовал этому.
Организации работ придавалось очень большое значение:
-                   большая группа техников-операторов ЭВМ, освободившая программистов от «набивки» программ;
-                   оргавтоматы: машинистки печатали, и одновременно пробивалась бумажная перфолента, с помощью которой легко было потом исправить ошибки ввода. Была продумана система маркировки и хранения этих перфолент;
-                   хорошая отдельская библиотека. Миша изучил принципы расстановки книг в библиотеках, что-то придумал свое, и эта система потом осваивалась отделом-наследником;
-                   обязательное документирование программных продуктов, была отдельная библиотека инструкций.
С посещением у нас, конечно, проблемы были. Но обязательным было присутствие на еженедельных собраниях отдела. За опоздания  сурово карали (как, интересно?). Таня Гарина, чтобы не опоздать, приезжала иногда на такси. На этих собраниях начальник информировал о событиях в жизни отдела, о планах, решениях вышестоящего руководства. Производственные проблемы обсуждались тут же. Можно   сказать, что такие собрания объединяли людей в один отдел. А потом они почему-то прекратились. Но движение снизу нашло новую форму общения всего отдела. Два раза в год совместно отмечали   государственные праздники: 23 февраля и 8 марта. Вот тут таланты раскрывались! Придумывался сценарий праздника, писались стихи, составлялись, заполнялись и обрабатывались шутливые анкеты.
Дни рождения каждый именинник отмечал в отделе по-своему, но дни рождения Юлия Андреевича были отдельским праздником. Многих он приглашал в свою маленькую комнату у Белорусского вокзала. Помню, как туда решился придти Арнаутов, и Полюсук пропел из «Пиковой дамы»: «Поздравляю с разрешеньем... поста». Я сказала: «А говорите, что не любите Чайковского». Юлий Андреевич даже обиделся: «Если я говорю, что что-то не люблю, значит, я это знаю и понимаю, почему не люблю».
Постоянно кто-нибудь приходил к Полюсуку из других организаций. Шло активное внедрение автоматизации в информационных учреждениях, строилась ГАСНТИ, и обсуждение проблем лингвистических, математических, технологических затягивалось на много вечеров. В диссертации Веревченко я через несколько лет прочитала, что многие идеи, изложенные в работе, возникли в результате долгих бесед с Ю.А. Полюсуком. Сам он, к сожалению, писал очень мало, в основном рабочие материалы.

Сначала появилась впервые в стране автоматизированная система подготовки изданий, потом начался обмен данными на магнитных лентах. Были написаны первые в стране конверторы в коммуникативный формат, и по мнению чехов, многоопытных в приобретении различных массивов, наш конвертор был тогда единственным, в котором были соблюдены все требования формата. Завязались отношения с иностранцами. К нам приезжали на стажировку из ГДР, Чехословакии, Эстонии.

Интересно, что информатика — молодая наука, стремительно развилась вычислительная техника, созданы мощные программные продукты, а всё, что тогда было придумано, не устарело. Помню, как вдруг стали на слуху слова «модульное программирование», «системный подход». Переводились американские, в основном, книги. Мы накинулись на них и узнали, что мы в своем отделе «говорим прозой». До сих пор мне приходится иногда говорить: «много десятилетий назад мы это решали так...».

Будучи руководителем отдела, Юлий Андреевич должен был отстаивать само существование отдела. Обычно руководитель был членом партии, а в ОМОИС такого не было. И вообще, был всего один партийный человек – Бенициан Ильич Лурье. И тот в середине 70-х годов решил уехать в Израиль. Это был удар по отделу и по Полюсуку. Не знаю точно, в это ли время или независимо от этого, но отдел решили реорганизовать. Полюсуку удалось отстоять отдел, но это был новый отдел – ОСПИМО. Юлий Андреевич говорил, что потом будут говорить «О, проснись МО». Но тогда держал оборону один Полюсук, и нам было неведомо, что же происходит наверху. Но из отдела продолжали уезжать сотрудники. И вот когда дело приблизилось к очередной перекройке отдела уже  в 70-80 годах, то тут уже Полюсук брал с собой на ковер для обороны перед нахрапистой комиссией Аветисова и Фрида. Главным нападающим был Сергей Верховский, которого Полюсук, можно сказать взрастил, но который, как это часто бывает, решил дальше пробивать себе дорогу в жизни, отталкивая тех, кто ему помогал. И это было нетрудно сделать, поскольку хорошо налаженную машину автоматизации ВИНИТИ решили прибрать к рукам особы «приближенные к императору». Мы «боролись, уступая, и пали, выбившись из сил».

В 1980 году распался отдел, который создал Юлий Андреевич Полюсук. Мы разбрелись поодиночке, группками и большой группой по разным информационным и библиотечным организациям. Однажды Лене Стоцкой сказала знакомая, работавшая в Книжной палате: «Если услышишь, что где-то что-то делается, всегда оказывается, что там работают люди Полюсука».
Этой зимой, когда Фрид приезжал в Москву, несколько человек собрались у нас дома. Мы связались по Skype с Юлей Черкасской, которая записала наше общение, ни слова не было сказано о Юлии Андреевиче. Потом Юля показала свою запись дорогим нашим Тамарочке и Веронике и  сделала небольшой ролик, который кончался призывом: «Выпьем за Полюсука!» Помянем его с благодарностью.